Я не смогла сказать: не приходи,

А  дверь не запирала и подавно.

Я не смогла сказать: не наследи

В моей душе, где прибрано недавно.

Я не смогла задумчиво молчать,

Внеся в беседу правильную ноту…

Ты, как и прежде, будешь получать

Тарелку супа, ласку и заботу.

Мой полуостров в кружеве дождя,

Гудит прибой, вскипая пузырями.

И по песку остывшему пройдя,

Спешу я попрощаться с кораблями.

И пахнет тиной сгнившая доска,

И неподвижен якорь заржавевший,

И в потемневшем парусе тоска

От близости земли опостылевшей!

С последним кораблем уходит вдаль

Бесплотный призрак тяги к переменам

Наверное, мне все же было б жаль

Найти себе на острове замену.

                                     Воробей.

   Дедушка шел за нами маленькими плоскими шажками плохо видящего человека, а мы двигались впереди, увлеченные важным разговором. Желтоватые шубки, подпоясанные тонкими ремешками: у меня – белым, у Леси – коричневым, и одинаковые ранцы (у меня – сине-красный, у Леси – красно-синий),  делали нас похожими на близнецов. Впрочем, вся начальная школа ходила зимой в таком же виде, что объяснялось не генетическим феноменом, а некоторой ограниченностью выбора товаров в стране развитого социализма. У Леси из-под круглой, будто коротко стриженой меховой шапки свисали две тонкие косички с вплетенными в них коричневыми «школьными» ленточками. Моя индивидуальная неповторимость была обозначена красными варежками, подстрахованными общей резинкой, исчезавшей в теплых недрах рукавов. В целом, мы вполне бы сошли за загадку для малышей «найди десять отличий».

   Пройдя под аркой потемневшего от сырости дома, на крыше которого неоновые трубочки прихотливо гнулись, изображая подпись Ленина под торжественным в своей бессмысленности заявлением, что  «Газета – не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор», мы вошли во двор. С обледеневших качелей спрыгнула фигурка в серой шубке и, заворачивая внутрь тоненькие ножки  в несоответственно-широких валенках,  побежала в нашу сторону. Мы с Лесей переглянулись: мало того, что Настя ходила домой одна, она еще не только туда не торопилась, но и сидела на обледеневшей железке, не опасаясь «простудить себе все».

- Привет, девочки! – произнесла Настя на редкость высоким голосом, и, как всегда, было непонятно, чего в нем больше: заискивания или издевки.

- Привет! – отозвались мы почти одновременно и остановились, поскольку она стояла прямо перед нами на узкой дорожке, будто ножом вырезанной дворниками между огромными, выше нас, искусственными  сугробами сквера.

Дедушка невозмутимо остановился поодаль и начал плотнее натягивать черные вязаные перчатки, поднося их близко к лицу.

- О чем беседуете? – поинтересовалась Настя, уперев в бок костлявый покрасневший кулачок.

- Про то, как Юрка сегодня… - начала я, но Леся дернула меня за рукав.

- Да так, ничего особенного, - сказала она строго и сделала шаг вперед, но Настя продолжала невозмутимо занимать проход.

- Идете вот домой, да? – спросила она явно с вызовом, сощурив и без того узкие серые глазки.

- Ну? – Леся наклонила голову на бок и поправила сползающий ранец.

- А там тепло, да? И бабушка сейчас супчиком покормит? – Настя явно перешла в наступление, а мы растерянно молчали, еще не понимая, куда она клонит.

- А он там сидит и замерзает! – закончила Настя торжествующим крещендо, оборачиваясь назад.

   Леся и я как по команде уставились на плотного дворника, придерживавшего между огромных валенок прямоугольную лопату, будто сделанную из куска фольги. Дворник

закурил папиросу и блаженно откинулся на спинку скамейки, сдвинув назад шапку со слишком легкомысленно для погибающего от холода развязанными ушами.

- Да куда вы смотрите, - рассердилась Настя. – Он там, под скамейкой!

   У меня возникла нелепая мысль, что под скамейкой скрывается напарник курящего дворника более скромных габаритов. Воображение молниеносно преподнесло кадр из любимого фильма: белое, неестественно гладкое лицо без малейших признаков диатеза с щедрым бутафорским инеем на длинных ресницах. Поскольку под скамейкой все-таки было тесновато, напарнику, вероятно, пришлось согнуться в три погибели, и оно покоилось между дворницкими валенками, а высокий Настин голос задушевно вопрошал: «Тепло ли тебе, девица?».

   В это время дворник поднялся, пристукнул лопатой о твердый наст дорожки и неторопливо направился в глубину сквера.

- Пошли! Там – пораненный воробей, – строго скомандовала Настя, мы послушно двинулись за ней, а видение исчезло. Я умоляюще оглянулась на дедушку – вряд ли он оценит драматизм ситуации. Нарушение порядка моей жизни, конечно, для него гораздо важнее: после школы, подышав по дороге воздухом, нужно идти обедать. Дедушка, однако, легко кивнул, но остался стоять недалеко от качелей. Леся шагала довольно решительно, иногда подпрыгивая для придания ранцу должного положения. Это несколько ободряло, хотя сказать по-честному, мною уже овладевала легкая паника. Нерешаемость задачки с воробьем была на лицо. С одной стороны, совершенно невозможно было бросить несчастное живое создание на верную смерть в дворовых снегах, с другой – меньше всего на свете мне хотелось брать его в руки, а тем более нести домой. Почему-то я была уверена, что эта почетная обязанность достанется именно мне. Гнетущее сознание индивидуальной ответственности сделало мои валенки совершенно неподъемными. Видимо, этот физический процесс захватил и прочих участников движения: мы явно замедлились и скоро остановились, не доходя до скамейки. Почему-то вспомнился стишок, который надо было выучить месяц назад к красному дню календаря: «Хочется  пальтишко шире распахнуть, я ведь октябренок, а не кто-нибудь!»

- Ну что, де-е-евочки, - запела Настя, добавив театрального пафоса. – Так и бросите его здесь? Конечно, никто же не узна-а-ает! Что нам какая-то калечная птица! Нам некогда, нам уроки делать надо!

Леся смотрела на нее, насупившись, и молчала.   «Колечная? - судорожно соображала я. – Мне бабушка рассказывала, как птицам надевают колечки, чтобы они не потерялись. Может быть, он чей-то, этот воробей?»

- Надо найти его хозяина, - неуверенно предложила я, краем глаза заметив промельк ласкового Лесиного сожаления.

- Хо-о-озяина? – голос Насти взвился до самого верхнего регистра ехидности. – Конечно, конечно,  всех девочек дома ждут бабушки, у каждого воробья есть хозяин, а ум, честь и совесть нашей эпохи – это партия, так? Нам свои иметь не надо?

   Оторопевшие от этого натиска, мы с Лесей даже не смотрели друг на друга. Было совершенно ясно, что именно непринятость главного решения – забрать воробья себе – и не давала нам возможности достойно ответить на Настины издевки. Судя по всему, она сама понимала это ничуть не хуже.

- У моего брата аллергия на рыбий корм, - сказала Леся куда-то в сторону и принялась

сосредоточенно счищать снег с низкого заборчика сквера. Настя не удостоила ее ответом, и мы втроем продолжали стоять, тяжело глядя под ноги. Пустые серые пятна вокруг: огромные сугробы, кусок неба между домами, торцовая стена маленькой пристройки едва заметно подернулись сумеречной синевой.

- Ладно, - наконец сказала Леся. – Давайте хоть посмотрим, что там с ни не так. Она отважно подошла к скамейке и осторожно присела, чтобы не испачкать в снегу рейтузы. Мы с Настей тоже придвинулись, и я даже участливо наклонилась к Лесе, но ничего не увидела. Круто закругленный бок скамейки скрывал от меня результаты Лесиных поисков, видна была только часть шубки и сбившаяся школьная ленточка. По-моему, прошло довольно много времени, когда Леся медленно встала и в упор посмотрела на Настю.

- Упрыгал, - с готовностью кивнула Настя и принялась старательно дышать на тыльную сторону ладони. – Ладно, мне пора. А то простоишь тут с вами, а там дел полно.

   Она осторожно протиснулась между нами, словно боясь дотронуться, и своей мелко подпрыгивающей походочкой двинулась к качелям, на которых леденел сине-красный ранец. Не говоря ни слова, мы двинулись в том же направлении.

    «Руки не замерзли?» - спокойно спросил дедушка, как будто и не был удивлен нашей незапланированной задержке.  Мы отрицательно покачали головами.

   «Выйдешь гулять?» - неуверенно спросила Леся. «Ага», - благодарно отозвалась я, и мы, пятясь, словно перед особой королевской крови, и махая друг другу варежками, разошлись к своим подъездам,. Дедушка невозмутимо открыл мне дверь, откуда навстречу синим сугробам уже сочился желтый свет подъездного тепла.

Из «Гамлета».

Акт первый. В. Шекспир

Сцена первая.

Эльсинор. Площадка перед замком.

Бернардо

Кто здесь?

Франциско

Нет, сам ты кто, противный, отвечай!

Бернардо

Да здравствует король!

Франциско

Бернардо? Снова бредишь?

Бернардо

Он.

Франциско

Вы аккуратны и пришли в свой час.

Бернардо

Двенадцать бьет, пойди, проспись, Франциско.

Франциско

Спасибо, что сменили. Я озяб,

И кончилась трава.

Бернардо

Но как косяк, что я прислал с нарочным?

Франциско

Простите.

                  Кажется,

Что конский в нем навоз. Прощайте.

Марцелл

Эй, Бернардо!

Бернардо

Говори, Гораций здесь?

Горацио

Да, в некотором роде.

Марцелл

Ну как, являлась нынче эта странность?

Бернардо

Пока не видел

Марцелл

Горацио считает это все

      Игрой воображенья и не верит,

                Противный, в призрак, дважды виденный подряд.

Горацио

Да так он вам и явится.

Когда б

              один косяк на всех вы не курили -

Еще туда-сюда,

                       но экономить!

Марцелл

Молчи. Замри. Гляди, я нюхал клея

И вижу я его.

             Король покойный, точно.

Бернардо (весело)

Ну что, напоминает короля?

Франциско, гад, навозом мне пеняет,

А чистая трава!

Горацио

Да, вылитый король!

Марцелл, держи его!

Марцелл

Ударить алебардой?

Бернардо

Вчера мочили царственную тень,

А оказалось – это по нужде

Сосед мой вышел.

Было неудобно.

Марцелл

Куда ты дел, Горацио, пакет?

Мне голову б накрыть, а нет пакета…

Бернардо

Пора снимать дозор. И мой совет:

Поставим принца Гамлета в известность

О виденном. Ручаюсь жизнью, он

В траве нужды не знает и захочет

Участвовать. Он редко пропускает.

Уносят трупы.

   Дверь избы отворилась, и на пороге ее показался Кутузов. «Как вы мне надоели со своими нарами», - говорило все выражение старческого лица и его взгляд, скользнувший по красивому лицу Александра и низко расположенному лицу Наполеона с отмороженною щекою.  Князь Андрей был один из тех редких офицеров в штабе, который полагал свой главный интерес в общем ходе военного дела, то есть в непременном убеждении Бонапарта собирать морошку. Невольно он испытывал волнующее радостное чувство при мысли о гнилой доске, которая, как он узнал, находилась на половине нар, отведенных Наполеону. Но он боялся гения Бонапарта, который мог оказаться сильнее всей храбрости русских войск. Взволнованный и раздраженный этими мыслями, князь Андрей присел на колени к какому-то французскому офицеру, чтобы написать письмо отцу, которому он писал каждый день. Поскольку преследуемая стотысячною французскою армией, встречаемая враждебно расположенными селянками, имевшими горький опыт

прохождения русской пехоты в прошлом году, русская тридцатипятитысячная армия доотступалась по Дунаю и расположилась в той же избе, становилось душно.

   Пройдя с голодными, разутыми солдатами, без дороги, в бурную ночь сорок пять верст, растеряв третью часть отсталыми, на которых решено было плюнуть, Багратион подошел к  Пеледую позже прочих. Войдя в избу, он мгновенно оценил привычным острым взглядом ситуацию с нарами и велел уцелевшим солдатам располагаться на ночлег. Князь Андрей встал при появлении Багратиона и еще раз взглянул на фигурку французского артиллериста, на коленях которого писал письмо. «Костист больно, - с неудовольствием подумал он. - А, впрочем, что уж тут выбирать». В этот момент он с неосторожностью отступил вправо и наступил на руку Пете Ростову, что как раз вылезал из-под нар. Ростов, вместо того, чтобы назначить князю Андрею дуэль, напротив, вскочил на ноги и, заливаясь краскою от самого горла, стал предлагать ему изюму.

С конца 1811-го года началось усиленное вооружение и сосредоточение сил Западной Европы, и в 1812 году силы эти – миллионы людей (считая тех, которые перевозили и кормили армию) двинулись с Запада на Восток и, по ошибке проскочив всю европейскую часть России, оказались в Сибири, в городе Пеледуй. Туда же, опираясь на данные разведки, двинулись силы России, поэтому в феврале на заброшенной человеком и Богом поляне оказались в одной непримечательной ничем избе командование сил России и Наполеон со своею свитою. Началась война за единственные нары, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Люди эти, волею судьбы оказавшиеся в заиндевелой избе, совершали друг против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира, и на которые люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления.

   Что произвело это необычайное событие? Какие были причины его? Историки с наивной уверенностью говорят, что причинами этого события были желание Наполеона спереть для Жозефины в какой-либо русской избе кувшин, твердость Александра, желающего ночевать непременно в избе и пользоваться ночной вазою, а не ходить в ельник, несоблюдение континентальной системы или военный гений Кутузова, позволивший ему завлечь вражескую армию в Сибирь собирать морошку в феврале и т.п.

   Следовательно, стоило только Меттерниху или Румянцеву пошире протоптать тропинку в ельник или Александру написать Наполеону «Monsieur, извольте любой кувшин себе выбрать», - и войны за нары не было бы. Для нас, потомков, - не историков, не увлеченных процессом изыскания и потому с затемненным здравым смыслом созерцающих событие, причины его представляются в неисчислимом количестве. Чем больше мы по причине углубляемся в изыскание причин, тем больше  нам причин открывается, и всякая отдельно взятая причина или целый ряд причин представляются нам одинаково справедливыми причинами сами по себе, и одинаково ложными причинами.

- От чего, я часто думаю, не погасить огонь в самом начале? – заговорила княгиня, как всегда, по-французски.

   Пьер вскочил и без всякого стеснения (столь обыкновенного в отношениях молодого мужчины к немолодой женщине) закачался на люстре.

- Я и с мужем вашим все спорю, он говорит, будто гарью пахнет, а мне кажется, что ношеными носками, - сказал Пьер, обращаясь к княгине. Княгиня встрепенулась. Видимо, слова Пьера затронули ее за живое.

- Ах, вот я то же говорю! – сказала она. - Не понимаю, решительно не понимаю, от чего мужчины не могут жить без носков?

   Пьер посмотрел на князя Андрея и, заметив, что разговор этот не нравился его другу, ничего не отвечал.

- И потом, мне страшно, страшно! – значительно мигнула она мужу, и ее очаровательная верхняя губка под кокетливо закрученными усиками угрожающе полезла на нос.

- Чего ты боишься, Лиза? Я не могу понять, - сказал князь Андрей тем скучающим голосом, которым он всегда говорил, если жена мешала его уединению с Пьером.

- Вот как все мужчины эгоисты! Из-за своих прихотей запирает меня одну в горящем доме, а сам как давеча будет из окна прыгать!

- С отцом и сестрой, не забудь, - тихо сказал князь Андрей.

   Видно было, что маленькая княгиня начала задыхаться, поскольку губа ее полностью закрывала нос. Пьер удивленно и наивно смотрел через плафон то на князя, то на его жену, и сильнее раскачивался, будто желая этим создаваемым его большим и широким телом ветром облегчить ее дыхание.

- Пойдем ужинать, - сказал со вздохом князь Андрей, снимая Пьера с люстры.

   Они вошли в изящно, заново, богато отделанную столовую. От того ли, что есть было нечего, или от того, что запах гари сделался уж вовсе нестерпимым, ужинать не стали.

- Я свободен пока, и мне хорошо. Только не знаю, что мне начать. Я хотел серьезно посоветоваться с вами, - заговорил Пьер. Князь Андрей ласково посмотрел на него.

 – Право, это не важно. Но женщины! Не понимаю, - отвечал он. – И перестань ты ездить с этим ужасным Анатолем!

   Пьер жил у князя Василия Курагина и участвовал в разгульной жизни его сына Анатоля, того самого, которого для исправления от дурных наклонностей собирались женить на сестре Андрея, лишь только она научится вынимать свои длинные ступни из-под токарного станка.

- Честное слово, нынче не поеду! – сказал Пьер.

   Уже был второй час ночи, когда Пьер вышел от своего друга.  Он сел в извозчичью коляску с намерением отправляться домой. Но чем ближе Пьер подъезжал, тем более он чувствовал невозможность проехать мимо зоосада. Пьер решился ехать.

Пьер был неуклюж. Толстый, выше обыкновенного роста, непропорционально сложенный, с правою ногою очевидно короче левой, он был еще и рассеян. Поблагодарив Анну Павловну за ее charmante soiree, он принялся сморкаться ей в подол и не выпускал его до тех пор, пока хозяйка не пожаловалась на сырость. Но вся его рассеянность выкупалась выражением простоты и скромности. Он вышел в переднюю, где князь Андрей ожидал хорошенькую беременную жену, похожую на хорька.

- Идите, Annette, вы простудитесь, - говорила маленькая княгиня, прощаясь с Анной Павловной. - Князь Андрей уже оправился на улице и ждет, - прибавила она тихо.

- Вы готовы, Лиза? – холодно спросил голос из передней. - Я жду тебя, Пьер, - ласково и нежно проговорил тот же голос князя Андрея. Втроем они поместились в карету князя, но Пьер уже проявлял признаки того беспричинного беспокойства, что всегда нападало на него вблизи зоологического сада. Князь Андрей заламывал маленькие белые ручки, отпихивая ногой маленькую княгиню, но Пьер уже был далеко.

   Пьер, однако ж, приехал вперед, и как домашний человек съел всякое съестное, что было найдено им в доме князя Андрея, прошел в гостиную и по рассеянности развел на полу огонь. Тотчас позабыв о нем, он отправился в кабинет князя, лег под одеяло, взяв первую попавшуюся с полки книгу, и начал читать ее с конца.

- Что ты сделал с Ипполитом? Он теперь совсем заболеет, - сказал, входя в кабинет, потирая ручки, князь Андрей. В это время за стеной раздался пронзительный звук токарного станка, грохот, короткий женский и протяжный мужской крик.

- Зачем же здесь княжна Марья? - удивился Пьер, - Разве она не в геологической партии?

- Отец хочет, чтобы она сперва научилась вынимать свои ступни из-под станка, а она все забывает и падает, - усмехнулся князь Андрей, но видно было, что княжна Марья с ее лучистыми глазами занимает его сейчас менее всего. Будто задумавшись, он сел к Пьеру на диван со стороны короткой ноги, но в этот момент в соседней комнате зашумело женское платье, и он снова поднялся навстречу жене. 

Жюли, дочь Карагиной, обратилась к молодому Ростову.

- Как жаль, что вас не было в четверг у Архаровых! – сказала она, нежно улыбаясь ему и застенчиво натягивая юбку на голову.

Польщенный молодой человек  с улыбкой молодости пересел к ней, совсем не замечая, что его улыбка ножом ревности резала Сонину больную печень. Соня страстно-озлобленно взглянула на него и вышла из комнаты. Возбуждение Николая сразу исчезло, что бывало с ним и раньше в самый неподходящий момент,  он выждал минуту, когда Жюли вовсе скрылась под юбкою, и с расстроенным лицом вышел искать Соню.

-  Какое милое существо ваша меньшая! –  сказала гостья.

- В меня пошла! – вновь неожиданно вскрикнул из своего угла граф, - мы итальянца взяли ее учить.

- Не рано ли? Говорят, вредно учиться в эту пору.

- О нет, какой рано! – сказала графиня. – Как же наши матери выходили в двенадцать-тринадцать лет замуж? Уж она и теперь влюблена в Бориса. А запрещай я ей и не возьми итальянца, бог знает, как и что бы они делали потихоньку. А так она уж и обучена, и я знаю каждый ее шаг. Сама прибежит и все мне расскажет, так и мне развлечение. Я старшую иначе воспитывала, и что ж?

- Да. Меня иначе воспитывали, - сказала старшая красивая Вера и улыбнулась. Гостья поспешно отвела глаза.

- Что греха таить, графинюшка мудрила с Верой, - сказал граф, - Ну да что ж, мы ее и такую любим.

   Гости встали и уехали.

- Что за манера! Уж сидели, сидели! – сказала графиня, - Если бы Верочка не улыбнулась, так и до обеда бы дотянули. Она устремила на мужа свои расширившиеся зрачки, но он уже задремал в установившейся ненадолго тишине.

   Два молодых человека, студент и офицер, друзья детства, были оба некрасивы, но удивительно похожи друг на друга. Многие обращали внимание графа Ильи Андреича на это сходство,  которое было неудивительным при том, что княгиня Анна Михайловна часто жила в доме Ростовых  в отсутствие графини. Николай покраснел, как только вошел в гостиную. Видно было, что он искал и не находил, что сказать. Борис, напротив, тотчас же нашелся и рассказал спокойно, шутливо о том, что сперва Наташа хотела забежать к Александру прежде, чем к нему, но, спутав, уж осталась и только после прыгнула и побежала из комнаты так скоро, как только могли ее нести быстрые ножки. При этих словах Наташа лишь глубже зарылась в материнские панталоны.  Из молодежи в гостиной оставались еще красивая старшая дочь графини с нарушениями речи и Соня-племянница.

    Соня была тоненькая, миниатюрная брюнетка с густыми черными волосами на ногах, с желтоватым оттенком кожи на лице и особенно на обнаженной груди и мускулистых руках, происходившим от болезни печени. Хитрою и быстрою манерой она напоминала мышь-полевку, но красота ее никого не могла обмануть, и всем, даже старшей слабоумной сестре, было понятно, что возможности ее ограничены болезнью печени.

   Большие заговорили о Бонапарте. Chere comtesse, il y a si longtemps…elle a ete alitee la pauvre enfant… au bal des Razoumowsky… et la comtesse Apraksine… j’ai ete si heureuse. Tout Moscou ne parle que guerre. Notre cher empereur aquitte Petersburg et, a ce qu’on pretend, compte lui-meme exposer sa precieuse existence aux chances de la guerre. Dieu veuille que le monstre corsicain, que detruit le repos de l’Europe, soit terrasse par l’ange que le tout-puissant, dans sa misericorde, nous a donne pour souverain. Sans parler de mes freres, cette  guerre m’a privee d une relation des plus cheres a mon coeur.